РЕБЯТА, ПОВЕСЕЛЕЙ!
Народная артистка РСФСР Галина Короткевич скончалась в Петербурге 5 августа на 100-м году жизни. Об этом сообщил художественный руководитель Театра имени Веры Комиссаржевской Виктор Новиков.
Галина с детства знала, что будет актрисой. Занималась в танцевальной студии у знаменитого балетмейстера Бориса Александровича Фенстера, руководителя балетных трупп Малого оперного театра и Кировского.
Ее уговаривали пойти в Вагановское училище и стать балериной. Но Галина выбрала театр. За год до войны Короткевич поступила в театральный институт.
Когда началась война, Галина закончила первый курс, молоденькую студентку записали во фронтовую агитбригаду. Она была единственной первокурсницей: её взяли за умение танцевать. И все четыре года она играла на передовых, в воинских частях, мобилизационных пунктах.
Галина Короткевич
- В 1941 году я окончила первый курс Театрального института. 22 июня мы должны были ехать в колхоз, но тут — речь Молотова по радио. Война. Что я испытала при этом известии? Ничего. Трудно было предсказать, что будет блокада, вторая стадия дистрофии, что ты можешь умереть. Мама сказала: «Беги в институт, там скажут, что делать». Меня направили в комитет комсомола, где формировалась концертная бригада. Мое детство было связано с танцами, я занималась в студии балетмейстера Бориса Александровича Фенстера. Поэтому было решено, что я тоже войду в бригаду в качестве танцовщицы. Во главе встал студент Аркадий Зильберштейн, всего было тринадцать человек, в основном старшекурсники. Мы стали ездить по мобилизационным пунктам, играли драматические и комедийные отрывки, пели и танцевали. Начальник каждого мобилизационного пункта просил: «Ребята, повеселей!»
Нас послали куда-то за Пулково. Подъезжаем и ничего не видим, над нами рвется шрапнель, люди носятся как сумасшедшие — и один мат: «Куда вы приехали, немцы наступают!» Фашисты шли с такой невероятной быстротой, что наши никак не могли прийти в себя. Даже для ребенка было очевидно, что страна оказалась не подготовлена к войне, и вначале была сильная паника. Потом все как-то быстро организовалось и люди собрали силы для защиты. Над нами летали самолеты с желтыми крыльями — видно было, как пилот наклоняется, пикирует на нас. А мы в траншее лежим, полумокрые. Пилот смотрит на нас — это все можно было разглядеть! — рукой нажимает на рычаг, и вылетают бомбы. А мы считаем: раз, два, три — все, больше нет, можно бежать. Добежали до какой-то машины, которая довезла нас до деревни, где уже никого не было, людей эвакуировали. С нами — военный-сопровождающий, тоже «щенявый» совсем. Завел нас в избу, растопил печку, выложил свой паек, подогрел чай, мы попили, поели и почему-то стали хохотать.
Это может кому-то показаться вульгарно, но выходит, что я всю войну протанцевала. Танцевала, как будто не было у меня ни голода, ни холода, ни второй степени истощения. Три танца в день. На дворе 45 градусов мороза, а я вылетала в туфельках на тоненький чулочек, в танцевальном костюме. Обязательное дело - надо было улыбку держать, улыбнешься, и губы тут же застывают на морозе и назад уже не возвращаются. Так эта полуулыбка-полуоскал и висит на тебе, пока не закончишь танец...
Источник: vk.com/teatr_v_spb
Фото: vk.com/teatr_v_spb
